Биоэтика: от онтологии власти к онтологии ответственности

умен

Татьяна Тарасевич

Pro-life Беларусь

 

Алквист: Есть у Наны молитвенник?

Елена:  Есть, толстый такой.

Алквист:  А есть в нем молитвы на разные случаи? От грозы? От болезни?

Елена: И от соблазна, от наводнения…

Алквист:   А от прогресса нет?

Елена:   Кажется, нет.

Алквист:   Жаль.

Карел Чапек  «Универсальные роботы Россома»

 

Развитие новых биомедицинских технологий порождает беспокойство по поводу этической приемлемости ничем не сдерживаемого технико–технологического прогресса. Биоэтика была вызвана к жизни прежде всего беспрецедентным прогрессом биомедицины, который сделал возможным многое из того, что еще совсем недавно было трудно себе вообразить. Сегодня достижения биомедицины чрезвычайно быстро превращаются в технологии, позволяющие успешно бороться с тяжелыми недугами, намного увеличивать продолжительность жизни.

В то же время свершения человеческого разума в области науки и техники заставляют людей задуматься, поскольку новые технологии далеко не всегда и вовсе не автоматически несут благо человеку. И не только задуматься, но и делать выбор: слишком часто приходится тратить силы и средства на преодоление весьма серьезных негативных последствий их применения. Иными словами, мир новых биомедицинских технологий требует от человечества вновь обратиться к проблеме различения добра и зла. Будут ли технологии служить человеку или сделают его своим заложником? Стремительный рост и использование биотехнологий, применение их в медицине при отсутствии ценностного содержания и духовного измерения бытия заставляет признать второе.

Прошедший век оставил нам в наследство и биоэтику. Что же произошло в ХХ веке, и чем было вызвано ее появление? Биоэтику называют порождением западной цивилизации, этикой глобализации, наукой с беспредельными амбициями и весьма ограниченным содержанием, этикой юридического типа, ибо именно юриспруденция была взята за основу языка этой этики. Чтобы выявить истоки этого явления, нам придется обратиться к более ранним эпохам и культурам.

Два последних столетия человеческой истории определял прогресс техногенной цивилизации, которая активно завоевывала себе все новые пространства. Этот тип общественного развития возник в европейском регионе и его называют западная цивилизация. Но учитывая, что он реализуется в разных вариантах как на западе, так и на востоке, лучше использовать для него термин техногенная цивилизация, поскольку её важнейшим признаком является ускоренный научно–технический прогресс. Ей предшествовал исторически более ранний тип цивилизационного развития – традиционное общество. Это древние государства, средневековый славянский, арабский мир, культура византийско–русского типа, –  образцы традиционных обществ. Этот тип сохраняется и после становления техногенных цивилизаций.

В техногенной цивилизации главным фактором изменений становится развитие техники и технологии. Возникает развитие, основанное

– на ускоренном изменении предметной среды;

– на ускоряющихся трансформациях социальных связей людей;

– на изменениях типов общения;

– на радикальных трансформациях видов деятельности, целей и ценностей.

Возникновение техногенной цивилизации было подготовлено рядом мутаций традиционных культур. Наиболее значимыми из них были идеи, возникшие в эпоху Ренессанса и Просвещения. Ренессанс подарил миру гуманизм, антропоцентризм, индивидуализм, сформировал образ человека как активного существа, которое находится в деятельном отношении к миру, начав десакрализацию культурного пространства.

Человек Ренессанса – это человек деятельный, но отнюдь не самопознающий. Покаяние для него уже невозможно. Просвещение развило эти идеи, дополнив их верой в прогресс через разум и исключив из истории и культуры, а затем и из Вселенной Бога. Постепенно сложилась своего рода «культурная матрица» данного типа цивилизации, которая диктует понимание того, что есть человек, природа, в том числе и человеческая, человеческая деятельность, мир, власть и господство и т.п.

Мы остановимся, в контексте нашей темы на рассмотрении одного компонента «культурной матрицы» техногенного общества – особом понимании власти, силы и господства над природой, социальными обстоятельствами и над самим человеком.

Пафос преобразования мира породил особое отношение к идеям господства силы и власти. В традиционных культурах они понимались, прежде всего, как непосредственная власть одного человека над другим, но не как обладание и подавление, а как забота и ответственность. Традиционные культуры не знали автономии личности и идеи прав человека. Человеческая личность не была эмансипирована от Церкви, яд нехристианского гуманизма и либерализма не отравил тогда еще человечества, призрачные идеалы «человека и гражданина» не искалечили людей. Всякий стремился быть рабом Божьим и чувствовал в этом рабстве Богу истинную свободу, которую не могут дать никакие революции и конституции.

В техногенном мире можно обнаружить немало ситуаций, в которых господство осуществляется как сила непосредственного принуждения одного человека другим. Кроме того, отношения личной зависимости подчиняются новым социальным связям, их сущность определяется всеобщим обменом результатами деятельности, приобретающими форму товара. Власть и господство в этой системе отношений предполагают владение и присвоение товаров (вещей, человеческих способностей, информации, органов и репродуктивных функций человека, абортированных детей как товарных ценностей, имеющих денежный эквивалент). В результате в культуре техногенной цивилизации происходит своеобразное смещение акцентов в понимании предметов господства, силы и власти – от человека к произведенной им вещи. А производить можно все, вплоть до самого человека. В свою очередь, эти новые смыслы легко соединились с идеалом деятельностно-преобразующего предназначения человека.

Итак, в этой системе ценностей само положение человека оказалось двояким – с одной стороны, он понимается как активное существо, деятельного которого направлена вовне, на преобразование и переделку внешнего мира, в первую очередь природы. Но с другой стороны, природа самого человека, рассматриваемая как совокупность функций и процессов, становится предметом властного освоения и преобразования. Вектор власти расширяет сферу своего действия. Сделав круг человек-природа-общество-культура-предмет-товар, он вернулся к человеку.

Ценности техногенной культуры задают принципиально иной вектор человеческой  активности. Преобразующая деятельность рассматривается здесь как главное предназначение человека. Причем активный идеал властного отношения к природе распространяется и на сферу социальных отношений, и на сферу собственной биологической природы, и на сферу морали, рассматриваемых в качестве особых объектов, которые может и должен целенаправленно преобразовывать человек. Таким образом, осуществление господства власти становится базисным основанием, можно оказать, условием бытия человека, а власть – категорий онтологии.

Появление биоэтики, вместе со всей совокупностью научных открытий и технических возможностей с ней связанных свидетельствует не только о необычайно возросшей власти человеческого рода над своим «воспроизводством» и «устроением», но и о качественном скачке в онтологическом статусе человека.

Возможность расшифровки и изменения генетического кода, так называема «зародышевая терапия», клонирование – эти открытия пролагают путь к исполнению тайных желаний, по определению священника Владимира Зелинского, которые называются «вековыми мечтами человечества», – переписать человека набело вместо того несовершенного, как бы вкривь исписанного черновика, доставшегося нам после грехопадения (3). При этом, чем могущественнее тот набело «переписанный» человек предстанет в собирательном виде, тем более зависимым, уязвимым и управляемым окажется он в качестве отдельной человеческой особи.

Перед лицом новых перспектив, открываемых генетической манипуляцией, человек вынужден переосмыслить свое положение в мире, дать ему новое определение, вновь испытать свою совесть с точки зрения той невероятной власти по отношению к жизни, которая все в большей мере оказывается в его руках. «Что есть человек», который вот-вот получит власть пересоздавать и перекраивать себя изнутри? После отчуждения производства, техники, культуры мы сегодня имеем беспрецедентный в истории феномен отчуждения человеческой природы и человеческой жизни. Человек становится заложником самого себя и технологий им созданных. Мир с возрастающей настойчивостью говорит о «проблемах», возникающих от сознания и использования этой власти.

Решение биоэтических, как и вообще этических проблем должно осуществляться соответствующей антропологией или даже космологией. Если имеется общепринятое основание для понимания человека и мира, разумеется, легко прийти к согласию в рассмотрении и решении проблем биоэтики и к столь же согласованным действиям. А если такой общей опоры не существует, то, конечно же, в каждом случае будут появляться собственные устои, зачастую противоречащие друг другу.

Биоэтика, пытаясь постичь и исследовать главные направления развития, созданные скачкообразным ростом биологии и медицинской технологии, разрабатывается почти исключительно на безличном основании. Она пытается рассматривать общие тенденции, а не личности и не межличностные отношения. Она сосредотачивается на исследовании новых неожиданных вопросов и пытается разрешить их на мировом уровне с помощью самых общих принципов.

Священник Владимир Зелинский в статье «Благодарение жизни: от биоэтики к Премудрости»  раскрывает суть этих процессов: «Биоэтика как наука возникла в западном мире и в какой-то мере впитала его юридические, моральные, социальные установки. Она ориентирована на тот мир, в котором чудовища хотя и не сходят с телеэкранов, не ходят, как правило, открыто по улицам и не часто побеждают на выборах. Правила, однако, всегда могут меняться и либеральная культура, воспитанная на гуманистической логике, проводящей четкую границу между допустимым (убийством зародыша) и недопустимым (убийством уже сложившегося ребенка), не всегда ощущает, сколь хрупкой может быть эта граница, и что допустимое всегда стремится выйти за нее и далеко расширить свои пределы.

Так безобидная философская идея случайности, отнесенная ко всякому существованию, легко может послужить своего рода подземным ходом, прорытым под границей, охраняемой сегодня законом, и общественной нравственностью, и войти в «стадо свиней», вооружившись генной терапией. И поэтому сегодня идеи «неслучайности», то есть Промысла Божьего о каждом человеке, становятся единственной нравственной и интеллектуальной силой, способной защитить жизнь от мягкого тоталитаризма, бесшумно выползающего из кожи либерального общества. Основным принципом… должен стать принцип, согласно которому власть над жизнью и смертью одного человеческого существа никогда не должна находиться во власти другого. Даже если это существо состоит только из одной клетки» (3,393-394)

В Православной Церкви вопросы биоэтики естественным образом ставятся в план христианской этики. Не нужно забывать, что с самого начала в нравственном учении Церкви рассматривались и такие биоэтические вопросы, как аборты и эвтаназия. Это означает, что вопросы биоэтики должны изучаться на том же основании и в той же перспективе, в какой и вопросы этики. Именно в этом контексте мы сможем говорить о христианской биоэтике. Следовательно, отличие биоэтики от церковной этики вовсе не означает автономности и независимости взгляда первой от последней, но только принципиальное различие в их методах решения проблем. То есть подход к вопросам биоэтики, как, впрочем, и этики, должен строиться на основе христианской антропологии и космологии. Необходимо рассматривать эти проблемы в свете обожения человека во Христе и обновлении мира. Решение всех проблем, связанных с тем, что называется жизнью, проистекает из общего церковного видения, а не вырабатывается особым комитетом специалистов.

Православие, подступая к биоэтике, изначально отказывается от редукции творения жизни к ряду схем и проблем, от заключения их в какие-то рациональные формулы, чтобы затем, следуя логике этих формул, сформулировать для них наиболее нравственно приемлемые и достойные решения. Когда мы используем выражение «дар жизни», вошедшее в наш обиход, то мы осознаем, что этот дар не принадлежит нам, мы не можем им манипулировать, превращать его в капитал или товар. Мы не творим жизнь, она только передается через нас как наследие Божие, источник ее лежит не в нас, но в отцовстве Того, Кого Писание называет «Начальником жизни» (Деян.3, 15). Осознание этого требует совершенно иной онтологии – онтологии ответственности. Какой ответ о своей жизни и о своей смерти мы дадим бытию и Богу – этот вопрос стоит перед каждым человеком. Но в контексте современных биомедицинских технологий он приобретает новое звучание. Как всякое человеческое изобретение, эти технологии и практическое их применение должны все время оцениваться в свете Священного Предания.

По своей сути христианская этика есть функция Церкви, поклоняющейся и служащей Богу. Отсюда следует, что дело практической этики есть общее, церковное дело, и ответственность за него лежит на каждом из нас. Подобно тому, как каждый христианин призван быть богословом, принося самого себя и весь мир Богу в молитве, так призван он быть делателем на ниве этики и нравственного богословия. Как пишет протопресвитер Иоанн Брек: «Следя за возникающими этическими дилеммами, обсуждая их в семье, в приходском окружении и на работе, занимая позицию – личную и общественную, – отражающую наше осмысление Евангелия и заповедей Божиих, мы сможем честно и с пользой послужить многим преданным своему делу медикам, которые в свою очередь призваны служить нам. Мы сможем помочь им своим духовным руководством и навыком различения – тем, чего сами они ищут. Вот путь восстановления медицинской этики в подобающем ей достоинстве богословской дисциплины, которая работает во славу Христа и ради духовного здравия членов Его Тела» (1,29).

Если существует православный подход к биоэтике, то он отнюдь не заключается в каком-то горделивом обособлении и противопоставлении себя иным религиозным или философским подходам. Он заключается в словах Христа, который говорит о том, что происходит с нами в данный момент: «Истинно, истинно говорю вам: слушающий слово Мое и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную и на суд не приходит, но перешел от смерти в жизнь» (Ин.5, 24). В этой перспективе Царство Божие – не просто объект нашего упования, а предлежащая реальность, которая открывается в Святом Крещении и поддерживается Покаянием и Причащением Тела и Крови Господа.

Эта «евхаристическая премудрость» должна стать истоком, движущим началом христианского мышления наших дней как альтернатива тому познанию с его стремлением к власти, которое пытается овладеть и манипулировать жизнью. Сегодня это манипулирование грозит нам новым тоталитаризмом, который может быть побежден лишь возвращением к истоку и смыслу Творения, к Евхаристии жизни, то есть вниманием всего нашего существа к той Любви, которая открыла себя в Боговоплощении. Поскольку, как в свое время писал архиепископ Иларин (Троицкий), ныне священномученик: «Идеал Православия есть не прогресс, а Преображение».

Литература:

  1. Иоанн Брек, протопресвитер. Священный дар жизни. М., «Паломник», 2004.
  2. Киприан Керн, архимандрит. Антропология св. Григория Паламы. М., «Паломник», 1996.
  3. Сгречча Э., Тамбоне В. Биоэтика. Учебник. М., Библейско-богословский институт св. апостола Андрея, 2002.
  4. Силуянова И. Истины и идолы. М., Изд-во Московского подворья Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 2003.
  5. Степин В.С. Ценностные основы и исторические перспективы техногенной цивилизации. // Социология  №3, 2000.