Опыт смерти в православной антропологии

IMG_0795

Татьяна Тарасевич, научный сотрудник БГУ, редактор портала Pro-life.by

Непосредственная и конкретная цель данной работы заключается в анализе опыта смерти, представленного в мистико-аскетической традиции Православия. Опыт смерти не является обособленным и отдельно стоящим эмпирическим полем, он органически включен и интегрирован в единый процесс духовной практики как его неотъемлемая составляющая. Поэтому его содержание и смысл могут быть раскрыты и понятны лишь в контексте этого процесса.

Православная антропология конституирует этот процесс как последовательное продвижение к определенному высшему духовному состоянию, которое относится к области пограничных состояний и определяется как обожение. Православие трактует обожение как актуальную онтологическую трансформацию, как превосхождение человеческой природы, которое заключается в соединении человеческих энергий с Божественными энергиями, т.е. синергии, причем именно Божественным энергиям принадлежит определяющая и движущая сила.

Изначальная мотивация любой религиозной антропологии заключается в смертности человека, в природе его отношений со смертью. Суть этих отношений кроется в первичной негативной реакции сознания, всего существа человека на собственное уничтожение, отталкивание и неприятие смерти как своего абсолютного небытия. Опыт смерти занимает особое место в антропологии, так как связан с онтологическим статусом человека. По определению Г.-Г. Гадамера: «Это тот опыт, который сам должен быть постоянно приобретаем и от которого никто не может быть избавлен… Подлинный опыт есть тот, в котором человек осознает свою конечность» [3; 419-420].

С одной стороны, опыт смерти – это проявление и выражение фундаментального предиката конечности, которым определяется наличное бытие, с другой стороны – это углубление и осмысление, проработка этого опыта, где каждая фаза процесса получения опыта характеризуется тем, что обретающий опыт обретает также и новую открытость для нового опыта, чтобы в результате придти к тому, «что уже не подлежит отмене». Кроме того, этот опыт предполагает постоянные трансформации и изменения на пути духовного восхождения.

С. Хоружий в работе «Истоки: смерть и неприятие смерти» выделяет два дискурса, исходя из их семантических особенностей, претендующих на осмысление и преодоление смерти.

Первый ставит своей задачей обретение смысла жизни через смысл смерти, и исходит из предиката конечности и уничтожимости человеческого бытия, и необходимости адаптации этого предиката для сознания. Его максима – «философствовать – значит упражняться в умирании» – предлагает нейтрализацию и деконструкцию неприятия смерти, преобразования и перевода ее в приятие путем интеллектуальных и духовных упражнений. Второй дискурс, на который мы будем ориентироваться, находит смысл не в смерти, а в неприятии смерти, и выстраивает иную логику. Искомое преодоление смерти полагается не столько в отсутствии смерти, сколько в изменении ее природы, преодолении конца – уничтожения, «…и это изменение – отмечает Хоружий, – общим образом представляется как некоторый конец-превращение, конец-трансформация… изменение природы смерти есть не что иное, как изменение самих фундаментальных предикатов горизонта наличного бытия, подлинная онтологическая трансформация» [9,429-430].

Отсюда следует вывод о том, что преодоление смерти возможно и достижимо, если сам импульс неприятия смерти не подчинен предикатам наличного бытия и имеет иную онтологическую природу и иной исток. Следовательно, соединение с ним способно привести к изменению природы человека и к изменению природы смерти. Возникает новый концепт, суть которого Хоружий определяет следующим образом: «…исполнение Первоимпульса [неприятия смерти и ее преодоление. — Т.Т.] возможно лишь в единственном случае, если его исток обладает актуальной онтологической внеположностью: ибо, чтобы «изменить природу смерти», необходимо «изменить природу жизни», точнее, достичь онтологической трансформации; и для этого, в свою очередь, необходимо действие онтологически иной, принадлежащей онтологически внеположному истоку энергии…» [9,430].

Таким образом, формируется всеохватывающая холистическая стратегия человеческого существования, направленная на преодоление-изменение природы смерти и предполагающая всецелую ориентацию энергийной иерархии уровней сознания на трансформацию и на соединение с божественными энергиями.

Попытаемся представить антропологический контекст и картину всего поля таких стратегий и практик, направленных на энергийные изменения, и наметить несколько линий исследования, выражающих разные аспекты и уровни восприятия и переживания смерти. Для того, чтобы действительно возник опыт смерти, необходимо то, что переживается как смерть. Иначе говоря, опыт смерти может существовать при условии, что есть феномен, переживаемый и содержащий личностное отношение к событию. Считать смерть событием жизни можно только тогда, когда возникшее переживание осознается как  смерть. Для этого в русле опыта необходимо различать и идентифицировать некоторые фундаментальные предикаты духовного процесса в наличном бытии.

Обратимся к одной из ступеней духовной практики – метанойя –, что означает «перемена ума». Это та перемена, в которой наступает конец отношении с одной реальностью и полагается начало отношений с другой. Возникает альтернативная антропологическая стратегия, суть которой заключается в бытийном решении неприятия греха как смерти, и обращении к онтологической инаковости, при этом происходит резкое отдаление, радикальный разрыв с прежним образом бытия и энергийное его превосхождение. Импульс неприятия смерти выводит из обычных режимов существования, преодолевает резкий рубеж и полагает начало существования радикально иной реальности. Это потрясение всей икономии человека или второе рождение в жизнь Духа.

Подобная антропологическая динамика пронизывает и другие области бытия. Обряд отречения при крещении разрывает связь с князем века сего, с внецерковным бытием и вводит в жизнь Церкви, обряд пострижения показывает, что человек стал другим, отличающимся от прежнего по обновленной своей природе. Следовательно, этот радикальный разрыв с прошлым и есть самая реальная смерть и появление – не менее реальное – нового человека. Тексты христианской традиции изобилуют упоминаниями о гибели «ветхого человека» и о воскресении со Христом.

Опыт умирания имеет, по сути, экзистенциальный характер, его можно назвать «прохождение через смерть». Это требует предельной силы, интенсивности и напряженности в преодолении мира как ситуации конечности и смертности. Духовная практика строго следует по пути, обозначенному таинствами. Онтологическая динамика пронизывает все пространство Церкви. По определению преподобного Иоанна Лествичника: «В слезах покаяния продолжают течь воды Крещения» [4, 87].

Архимандрит Софроний Сахаров рассматривает преодоление мира как смерть для мира через формулу о необходимости трех отречений у преп. Иоанна Кассиана Римлянина и преп. Иоанна Лествичника [8]. При различии формулировок он отмечает их смысловое единство. Три формы отречения: отречение от мира вещественного и людей, отречение от своей воли, отречение от тщеславия, являются своеобразными аскетическими приемами, для преодоления ситуации конечности и перехода в иной план бытия. Особая важность придается третьей форме отречения. Отречение от тщеславия наиболее полно и ярко проявилось в истории Церкви в лице святых особого рода – юродивых. Архимандрит Софроний подчеркивает особую высоту этого подвига, так как в нем заключается победа над миром, а также, следует добавить, и высшая форма преодоления смерти.

Антропологическая стратегия преодоления направлена к своему истинному пределу – таинству будущего, к интеграции всей земной икономии в Царство Небесное. Здесь получает свое раскрытие эсхатологическая составляющая опыта смерти. Эсхатология как экзистенциальный аспект соединения времени и вечности присуща Церкви в истории, она позволяет мистически понять первые и последние вещи и, таким образом, предполагает некоторую имманентность начала и конца. Время становится предельно реальным, обретает новую и особую напряженность, становится временем Церкви. «Это преодоление времени, – пишет протопресвитер Александр Шмеман, – но не в смысле его опустошения или обесценивания, а в смысле возможности, живя в «мире сем», быть причастниками и участниками «эона будущего», полноты радости и мира в Духе Святом» [1, 85-86].

Опыт смерти в своей эсхатологической полноте включает еще и возможность преодоления времени через богослужение и таинство как вечную актуализацию и вечное самораскрытие Церкви. Архимандрит Киприан Керн описывает его следующим образом: «И когда мы молитвенно переживаем, что «во гробе плотски, во аде же с душею яко Бог, в раи же с разбойником и на престоле был еси Христе со Отцем и Духом», – когда мы у Плащаницы совершаем субботний покой Творца субботы, уснувшего сном сия великия субботы, то сил больше нет… И пусть мы этого не разумеем рационалистически, пусть кружится голова, но все же мы не только веруем, не только доверяем предположительно, что это могло быть, но и знаем, опытно знаем, богослужебною интуициею приемлем целостно, что «воскреснут мертвии и восстанут сущии во гробех, и вси земнороднии возрадуются». Для литургического переживания, не знающего границ времени, живущего и прошлым, и настоящим, и будущим как одинаковыми реальностями, это так» [5,285].

Ступени процесса антропологической динамики структурируются как сменяющие друг друга энергийные проекции человека. При этом вырабатывается целый ряд особых покаянных состоянии и приемов сознания. К таковым относятся память смертная и потеря благодати. В раскрытии характера смертной памяти архимандрит Софроний Сахаров вновь обращается к необходимости преобразования и трансформации наличного способа бытия. «Смертная память, – пишет он, – есть особое состояние нашего духа, совсем непохожее на всем нам свойственное знание, что в какой-то день мы умрем… Память смертная дает нам опыт бесстрастия… Она пресекает действие страстей и тем полагает начало коренной перемене всей нашей жизнедеятельности и характера восприятия всех вещей… Сей опыт приготовляет наш дух к более реальному восприятию христианского Откровения и тому богословию, в основе которого лежит опыт иного бытия» [7, 15]. Память смертная как составляющая опыта возникает, формируется и раскрывается в «длительном процессе всестороннего истощания», что позволяет охарактеризовать этот опыт как кенотический.

Следуя по иерархии ступеней духовного процесса, каждая из которых имеет особую структуру и формы проявления, необходимо выделить особое состояние, которое святитель Григорий Палама определяет как потерю благодати, и которое он характеризует как смерть. Данный уровень является необходимым условием онтологической динамики. Преподобный Силуан Афонский выделяет потерю благодати как особый этап духовного восхождения, который позволяет «испытать ужасающее душу умирание» [7, 127-128]. В ситуации максимального усиления отчаяния и боли, наивысшего напряжения эмоциональных и волевых усилий формируется мощный импульс, направленный на превосхождение и преодоление данной ситуации. Импульс нежелания и неприятия смерти как богооставленности устремляет все энергии человека в область богообщения.

Рассмотрение опыта смерти было бы неполным без феномена, названного Филиппом Ариесом «твоя смерть». Часто в литературе он определяется более отстраненно – «смерть другого». Это эмоциональный феномен, в котором кончина ближнего воспринимается как личное несчастье и представляется человеку более тягостной утратой, нежели его собственная смерть. Сопоставимость «моей смерти» и «твоей смерти» предстает как разрыв, требующий восполнения. Не затрагивая нас физически, смерть ближнего захватывает экзистенциально-психологически, делает соучастниками события. Она проекцией ложится на нас. В такой форме опыт умирания в какой-то степени становится элементом личного опыта продолжающего жить человека, а представления об умирании включаются в состав его личностного знания. Митрополит Антоний Суражский называет такую смерть «молчание, которое само есть присутствие».

Таким образом, смерть является универсальным кодом, согласно которому формируется событийный ряд Традиции. В православной антропологии произошла транспозиция идеи смерти как феномена и события в идею опыта, имеющего интер-субъективный характер. Семантический ряд, выработанный Традицией – смерть, исход, кончина, успение, преставление, покой, вечная память, бессмертие, Небесное Царство — указывает на укорененность и на исполнение этого опыта в наличном бытии человека. Опыт умирания, как бытийная ориентация человека, органически включен в единый процесс энергийного восхождения. Однако его осуществление невозможно усилиями человека. Синергия, как необходимое условие и как базовая интуиция онтологической динамики пронизывает всю иерархию уровней духовного процесса. Устремленность к «онтологически иному» можно описать словами Р.М. Рильке:

О Боже, дай каждому его собственную смерть,

Умирание, которое вытекает из той жизни,

В которой были любовь, смысл и нужда» [6,161].

Новая стратегия бытия приобретает характер эсхатологического исполнения,  вводя человека в онтологически иной «эон Царства Божия». Смерть из ситуации разрыва превращается в ожидаемую встречу, о которой святитель Григорий Палама сказал: «в горняя … в горняя … к Свету».

ЛИТЕРАТУРА:

1.  Александр Шмеман, протопресвитер. Введение в литургическое богословие. — М., 1996

2.  Антоний Суражский, митрополит. Жизнь. Болезнь. Смерть. — Мн., 1998

3.  Гадамер Г.-Г. Основы философской герменевтики. — М., 1988

4.  Евдокимов Г. Женщина и спасение мира. — Мн., 1999

5.  Киприан Керн, архимандрит. Антропология Св. Григория Паламы. — М., 1996

6.  Смерть как феномен культуры. — Сыктывкар, 1994

7.  Софроний Сахаров, архимандрит. Видеть Бога как Он есть. -М.ь2000

8.  Софроний  Сахаров,  архимандрит. Рождение  в Царство непоколебимое. — М., 2000

9.  Хоружий С. О старом и новом. — СПб., 2000